Хомские тетради. Записки о сирийской войне Джонатана Литтелла

В очередной раз убеждаюсь, что Литтелл, наверное, лучший и мой любимый писатель сегодня. Жаль, мало пишет.

Рваная, злая, кровавая и мясная до жути, эта книжка про две недели, который Литтелл-журналист провел среди бойцов Свободной Армии Сирии в начале 2012 г. под обстрелами Ассада – не книжка, а оголенный провод просто. К прочтению обязательно – если конечно, вас не начнет тошнить физически или вы не занимаете чудесную позицию “а мне по…”.

До Украины, до ISIL, да, у Литтелла есть выраженная позиция, и она, возможно, не близка ни сторонникам российской политики в Сирии, ни сторонникам американской политики в Сирии – но эти 180 страниц берут за живое и бьют, как когда-то LvT говорил, что хороший фильм так должен, бьют читателя по лицу и потом бьют еще. Не хуже Благоволительниц бьют.

A tiny gem.

=======

Мы убираем постели и идем взглянуть на тело убитого мальчика.

Пока ищут машину, прогуливаемся по кварталу. По-прежнему туман, воздух сырой, промозглый. Мне показывают вчерашний след от гранаты, оставленный на одной из дверей на старой улице. Переходим на другую сторону широкого проспекта. До крепости – метров сто, может быть, двести; даже в тумане отчетливо видны позиции снайперов. Это не очень приятно, но, похоже, выбора у нас нет. В самом деле, если Абу Биляль привел нас сюда,только чтобы мы посмотрели, нам придется снова пересекать проспект. При виде наших раздосадованных лиц он смеется.

Нашли, наконец, машину, набиваемся туда вшестером, включая Омара и Абу Аднана, который принес наши вещи. Вдобавок на блокпосте САС к нам подсаживается еще и парень с калашом по имени Абу Джафар: Баб-Дриб – место небезопасное, рядом – алавитские кварталы, да и shabbiha недалеко. Машина петляет по переулкам, потом, под шепот пассажиров, бормочущих «Bismillahi er-rahman er-rahim», на полной скорости пересекает две shawarial-maout. У въезда в Баб-Дриб – блокпост Свободной армии. Дальше – школа, в которой засел снайпер, убивший мальчика. Мы находим дом, где он жил, но труп уже в мечети. Туда мы идем пешком. Бойцов Свободной армии здесь довольно много. Тело лежит в подвале, в молельном зале, на деревянном катафалке, оно завернуто в саван, голова обложена пластмассовыми цветами. Катафалк окружила толпа взрослых и детей. Трое ребят тихонько плачут, спрятавшись за колонной. Саван приподнимают, чтобы показать нам рану на животе. Кожа ребенка уже пожелтела, глаза чуть приоткрыты, ноздри ему заткнули ватой. На верхней губе – легкий пушок, едва пробивающиеся усы.

Омар произносит над телом короткую страстную речь, Абу Биляль снимает.

Мальчика звали Мухаммед Н., на самом деле ему было тринадцать лет. Разговариваем с отцом. Вчера вечером, часов в одиннадцать, подросток перед домом рубил дрова для sobia.У него был маленький фонарик, и снайпер выстрелил. Я спрашиваю, можно ли опубликовать его имя: «Теперь уже неважно, мы потеряли самое дорогое». Мальчик умер не сразу, родные попытались отвезти его в клинику, причиной смерти стала большая потеря крови.

Отец окружен друзьями, ведет себя очень достойно, старается сдерживать эмоции.Только глаза влажные и припухшие. По их дому постоянно стреляют, стены все в дырках. Десять дней назад снайпер убил здесь еще одного ребенка, слабоумного пятнадцатилетнего мальчика.

=========

Как ранили Биляля. Солдаты правительственных войск подстрелили какого-то мужчину, пуля попала в шею, и они решили, что он мертв. Вывезли в другое место, положили на землю, потом сообщили Билялю или кому-то из его знакомых, что они могут прийти за телом, а сами устроили засаду. Биляль пришел с другом, солдаты их дождались и открыли огонь.

Рассказ прерывается: на машине привезли нового раненого. Его вносят в медпункт и кладут на живот. Бедняга стонет и кричит: «Аллах! Аллах!» Пуля попала ему пониже спины. Молодой парень – не больше тридцати, толстый и с бородой. Лежит на животе на операционном столе, руки свисают вниз. Ног не чувствует. Крови почти нет. Стонет, задыхается. Жалуется на боль в животе. Биляль спрашивает: «Ты в розыске?» – «Нет». Биляль звонит в больницу, чтобы за ним прислали машину скорой помощи.

Похоже, что парень парализован. Уколы, перфузия. «Мой живот, мой живот», – беспрерывно стонет этот несчастный. Крови по-прежнему мало, пуля не вышла наружу. Задет позвоночник. Из Красного Креста приезжают быстро, минут через 7–8, раненого увозят. Удостоверение личности забирают с собой. Добро пожаловать в Халдию.

Санитар Абу Абду, с которым мы разговорились после этого инцидента, работал в частной клинике Аль-Бирр в квартале Ваар. И в госпитале Баб-Сбаа. Таких случаев он навидался – раненых через его руки прошло сотни полторы-две. Он уверен, что снайпер намеренно целился в позвоночник. Они используют маленькие пули для снайперской винтовки, пули от калаша тут не годятся. И еще он видел многих раненых разрывными пулями, наверное, имеются в виду пули «дум-дум».

Биляль опять показывает мне снятое на телефон. Человек с открытой раной в живот, легкие и кишки наружу, врачи стараются все запихнуть обратно. Все их мобильники – настоящие кинотеатры ужасов.

Продолжение рассказа Биляля. Когда солдаты правительственных войск открыли огонь, Биляль побежал, чтобы не попасть в ловушку. Он стучался во все двери, умоляя, чтобы ему открыли, но никто не отозвался. В конце концов высадил одну из дверей и ворвался в квартиру – в этот момент пуля и попала ему в руку. Солдаты начали буквально поливать квартиру огнем. Ранили шестилетнюю девочку, она плакала: «Дядя, дядя, я никогда не была на манифестации». Он успел связаться с САС, и они прислали на подмогу, как он утверждает, человек двести. Кто-то из бойцов вошел в квартиру через заднюю дверь и дал ему оружие. Прибывшие предприняли контратаку на армейские позиции, чтобы забрать раненого. На видео, которое Биляль нам показывает, этот момент запечатлен: видно, как он стреляет. Атака была успешной: раненого отбили и впоследствии, чудесным образом, поставили на ноги.

Advertisements

The Invisible Enemy by Jonathan Littell

As Jonathan Littell's groupie, I read whatever's available – this kindle single ebook is a short 16-page report from LRA's atrocities in Congo. I never knew Uganda's terrorists moved to other countries. A-holes indeed. Africa makes me scared.
 

The Fata Morgana Books by Jonathan Littell

Now, what a strange book! I now eagerly and in vain try to read anything and everything that Jonathan Littell publishes (I'm sure that's post-traumatic Les Bienveillantes effect similar to a drug), but this recollection of various short stories is indeed very strange. Some of them were written before, some after The Kindly Ones, so this is not a real proper new book – rather, as Irvine Welsh once brilliantly put it, some reheated cabbage.
 
From one angle, the book often resembles the terrific signature style of Les Bienveillantes writing, and you want to think – vow, Obersturmbannführer Aue is back – but the key difference between Littell's style per se (here) and the real Aue novel is the brilliant, mesmerizing, can't-put-it-down story of The Kindly Ones, the one that The Fata Morgana Books lack completely. In absence of a proper storyline, my mind drifted away from the text every 5 minutes, and I had to read, and re-read, and re-read again. Maybe, it would've felt differently in Russian, the language I read The Kindly Ones in, who knows.

So in the end, the book was short, and I kinda suffered through it ))) The étude about the missing planes was quite ok, and the last story had a distinctive Cortázar / Borges element about it – but due to extreme gay part of it, if I now say I liked it, I would probably be in violation of Russia's recent notorious homophobic laws – and frankly, it's not an alluring read for a straight person, umm… but even taking that element aside, the story, to my mind, lacked story – and that was key why it didn't click with me.
 
Still, even with my lukewarm feel about this book, the eye-opening effect of Les Bienveillantes remains strong – and I will rush to the book store to buy whichever new novel Littell writes. And better sooner than later.
 

Благоволительницы Джонатана Литтелла

Это, без преувеличения, лучший роман, который я прочитал за последние много лет. И по форме, и по содержанию, и вообще.
 
По итогам этих 900, или сколько их там было, страниц, чувствую себя валенком, железным дровосеком, точнее, даже Страшилой с мозгами из черт знает чего, который не понял и не распознал слишком много вторых и третьих значений и культурных отсылок в этой книге.
 
С ужасом понимаю, что мне сложно даже что-то добавить, сказать от себя про эту книгу. Все приходящие на ум фразы про банальность зла максимально банальны, и лучше помолчать. Рецензия того же Данилкина, в общем, будет явно лучше моей рецензии. Я вообще после этой книги должен долго и упорно думать: (а) что дальше читать, (б) стоит ли мне тут что-то писать в этом бложике.
 
Не знаю, может это переводчик гений, потому что книга Литтелла про Чечню (не роман, а документальная, конечно) была написана ну совсем другим языком.
 
В общем, я решил написать только один короткий observation. Как бы это ни казалось шокирующим, но у меня сложилось четкое впечатление, что я узнал из этой книги про нашу страну (и культурно, и географически), кажется, побольше, чем из много каких книг. Фантастика, но факт.
 
Из-за женщин и особенно из-за детей наша работа делалась порой очень тяжелой, сердце просто разрывалось. Солдаты, в основном пожилые и семейные, без конца жаловались. Рядом с беззащитными женщинами, матерями, которые видели, как убивают их беспомощных детей, и могли только умереть вместе с ними, наши люди безмерно страдали от собственного бессилия, чувствовали ту же незащищенность. «Мне бы только не сломаться», — сказал как-то молодой штурмман ваффен-СС, я очень хорошо понимал его желание, но чем тут поможешь. Поведение евреев тоже не упрощало дела. Блобелю пришлось отослать в Германию одного тридцатилетнего роттенфюрера, поговорившего перед казнью с приговоренным; еврей, его ровесник, держал на руках ребенка двух-двух с половиной лет, а жена несла голубоглазого новорожденного: мужчина посмотрел роттенфюреру прямо в лицо и спокойно сказал по-немецки без всякого акцента: «Пожалуйста, господин офицер, убейте детей с первого выстрела». — «Он сам из Гамбурга, — объяснял роттенфюрер Шперату, который, в свою очередь, рассказал историю нам, — мы почти соседи, его детям столько же, сколько моим». Да я и сам терял почву под ногами. Во время экзекуции я заметил мальчика, умиравшего на дне траншеи: у стрелка, видно, дрогнула рука, и пуля попала слишком низко, в спину. Мальчик вздрагивал всем телом, взгляд широко раскрытых глаз остекленел, и вдруг на эту сцену наложилась сцена из моего детства: мы с приятелем бегали с жестяными пистолетиками и играли в ковбоев и индейцев. В то время мой отец только вернулся с Мировой войны, мне было то ли пять, то ли шесть лет, как мальчику в траншее. Я спрятался за деревом, когда мой друг приблизился, я выпрыгнул и пустил в него очередь, выкрикивая: «Пиф-паф, пиф-паф!» Он выронил оружие, схватился обеими руками за живот и, согнувшись, повалился на землю. Я подобрал пистолет, протянул ему: «Держи. Давай играть дальше». — «Я не могу. Я — труп». Я закрыл глаза, рядом задыхался ребенок. После операции я посетил местечко, теперь опустевшее и безмолвное, я заходил в избы, низкие дома бедноты, с советскими календарями и вырезанными из журналов картинками на стенах, предметами культа, грубой мебелью. Все это как-то не вязалось с Internationale Finanz-Judentum. В одном из домов я увидел большое ведро на плите, вода закипала, на полу стояли кастрюли с холодной водой и таз. Я закрыл дверь, разделся и вымылся этой водой и куском хозяйственного мыла. Вода обжигала: холодной оказалось слишком мало, я покраснел, как вареный рак. Потом я оделся и вышел; при въезде в деревню дома уже горели. Меня преследовал все тот же вопрос, я возвращался к нему снова и снова, и вот однажды у края очередной траншеи девочка лет четырех тихонько взяла меня за руку. Я хотел высвободиться, но она не отпускала меня. Прямо перед нами расстреливали евреев. «Где мама?» — спросил я девочку по-украински. Она пальчиком показала в сторону траншеи. Я погладил ее по волосам. Так мы простояли довольно долго. У меня кружилась голова, и слезы подступали. «Идем со мной, — сказал я, — не бойся, идем». Я сделал шаг к траншее, она уперлась, потянула меня обратно, но потом пошла следом. Я ее приподнял и передал человеку из ваффен-СС: «Будьте к ней добры», — по-идиотски попросил я. Меня охватила безумная ярость, но не обращать же ее на малышку или солдата. Тот уже прыгнул с девочкой в яму, и я круто развернулся и ушел в лес. Это был большой, наполненный солнцем лес, где высокие сосны росли свободно, и между стволами лился мягкий свет. За моей спиной трещали выстрелы. В детстве я играл в таком лесу около Киля, где мы поселились после войны; в странные игры, честно говоря. На день рождения отец подарил мне подборку книжек про Тарзана американского писателя Э. Р. Берроуза, и я с увлечением перечитывал их вновь и вновь — и за столом, и в туалете, и ночью при свете карманного фонарика; а в лесу, подражая своему герою, я раздевался догола, пробирался сквозь деревья и огромные папоротники, ложился на покрывало из сухих сосновых игл, с наслаждением ощущая их легкие уколы, прятался за кустами или поваленным деревом на пригорке у дороги, садился на корточки и следил за теми, кто проходил мимо, за другими, за людьми. Мои игры не имели выраженного эротического характера, я был слишком мал и сексуального возбуждения испытывать еще не мог; но весь лес превратился для меня в эрогенную зону, огромную кожу, такую же чувствительную, как моя голая детская кожа, покрывавшаяся мурашками от холода. Я должен отметить, что позже игры приняли еще более странный вид; мы еще жили в Киле, но отец уже нас оставил, мне исполнилось девять или самое большее десять; я, голый, затягивал ремень на шее и вешался на ветке, во мне поднималась паника, кровь ударяла в лицо, в висках стучало так, что, казалось, голова вот-вот лопнет, дыхание вырывалось со свистом, потом я выпрямлялся, чтобы отдышаться, и повторял все сначала. Такие игры дарили мне живое удовольствие и безграничную свободу, вот что прежде значили для меня леса; теперь я леса боялся.
 

Чечня. Год третий Джонатана Литтелла

Как follow up к чеченским Патологиям Прилепина решил прочитать короткую журналистскую книжку Джонатана Литтелла, мегаизвестного автора Благоволительниц, написанную про Чечню и Рамзана образца 2009 года. Я, конечно, и раньше вроде и читал урывками Политковскую и иже с ней (в основном, про войну, правда), и за прессой независимой следил – но, конечно, повергла меня книжечка в уныние.

С одной стороны, я совсем не фанат арабской весны, ну ни на грамм просто – просто, как мне кажется, диктаторские, но куда более светские режимы Египта, Туниса, Ирака и Ливии (да и Сирии, впрочем) куда мне понятней, раз, да и для местного населения бедного лучше, два, чем исламски настроенные правительства формации The Muslim Brotherhood. Ибо социалисты-автократы-царьки типа Мубарака в долгую поумней будут демократически и нет избранных исламистов, с которыми это все идет по одному пути – Иран, Иран, Иран. Не люблю я Тегеран после 1980 г., вот.

С другой, суть книги Литтелла сводится к тому, что режим РК все больше и больше совмещает в себе худшее от обеих зол – и диктатура РК такая, что мама не горюй, что-хочу-то-ворочу, себе царь и бог, и при этом и хиджаб на улице, и шариат по-полной.

И непонятно, прав ВВ в этой ставке или нет. И какие еще у него варианты были. А людей обычных жалко, да. Хорошая книжка.

=========

«Чечня – это что-то вроде 1937 или 1938 года», – заяв­ляет мне в небольшом москов­с­ком офисе Алек­сандр Черкасов, один из руко­во­ди­те­лей «Мемориала», круп­ней­шей россий­с­кой право­за­щит­ной организации. «Там завер­ша­ется обшир­ная прог­рамма строительства, люди полу­чают жилье, там парки, в кото­рых играют дети, там спектакли, концерты, все выгля­дит нормально, а… по ночам исче­зают люди». Это срав­не­ние прихо­дится часто слышать от россий­с­ких правозащитников, и, как заме­чает Черкасов, оно не притя­нуто за уши, но осно­вано на реальных фактах: коли­чес­тво убитых или пропав­ших без вести на каждые 10 000 жите­лей за послед­ние 10 лет в Чечне, по мнению Черкасова, пропор­ци­онально превос­хо­дит коли­чес­тво жертв больших сталин­с­ких чисток. Но прежде всего это срав­не­ние пере­дает иллю­зию нормальности и даже реальность нормальности для тех, кого не затро­нул террор.

=========

Но за «возвращение к традициям», осущес­т­в­ля­емое Рамзаном, его сило­ви­ками и имамами, платить прихо­дится прежде всего женщинам. «Диктатура, кото­рая уста­нав­ли­ва­ется здесь, в первую очередь осно­вана на униже­нии женщины», – конс­та­ти­ро­вала Наталья Эсте­ми­рова в апреле перед каме­рой Милены Солуа. Платок уже обяза­те­лен во всех общес­т­вен­ных заве­де­ниях и в университете; при входе в Дом чечен­с­кой печати, например, плакат возвещает: «Дорогие женщины! С целью пока­зать уваже­ние к наци­ональным тради­циям и обычаям мы насто­ятельно просим вас входить в Дом печати с покры­той головой». Таня Локшина в Москве расс­ка­зала мне, что, несмотря на ее крест и как нельзя более русс­кое лицо, ее как-то выгнали из универ­си­тета охранники, так как она забыла надеть платок. Рамзан и его окру­же­ние также пропо­ве­дуют (и весьма открыто практикуют) многоженство, приду­мы­вая все новые аргу­менты о нехватке мужчин-чеченцев после войны и об обязан­ности для женщин «хорошо себя вести», прибе­гая даже к угрозам: «Лучше женщине быть второй или третьей женой, чем быть убитой [имеется в виду, что за дурное поведение]», – заявил Кады­ров в апреле в интер­вью «Российской газете».

=========

Так, большин­с­тво чечен­цев откро­венно полагают, что они побе­дили в войне. Мой друг Ваха воск­лик­нул во время одного из наших с ним разговоров: «Что Россия полу­чила из всего этого? Россия проиграла. Де-факто у нас независимость. Рамзан повсюду кричит о своей лояльности России, но здесь хозяин – он. Россий­с­кие законы здесь не применяются. Русс­кие никогда не смогут вернуться в Грозный, чтобы жить в нем». Умар Хамбиев, Куруев, еще один Умар гово­рили то же самое или почти то же. Когда я повто­рил это Пескову, он странно улыбнулся: «Правда? Ну да… Я никогда такого не слышал». Но для него, как и для его патрона Влади­мира Путина, в счет идет лишь один вопрос – вопрос о сепаратизме, о, как назы­вает его он сам, «бацилле сепаратизма»; обо всем остальном можно договариваться. По мнению Пескова, Москва без труда могла бы пред­с­та­вить вари­ант с «расширенным стату­сом автономии… как для Татарстана. Но лишь до опре­де­лен­ной крас­ной линии, – добав­ляет он, – и эта крас­ная линия сущес­т­вует для всех». Но ведь эту крас­ную линию Рамзан вроде бы посто­янно нарушает, и, наверное, именно здесь источ­ник замешательства.