The Hollow of the Hand by PJ Harvey & Seamus Murphy

Even for a die hard PJ Harvey fan like me, this first ever PJ's book of poetry left me untouched and bored. Lulled me to sleep.

A combination of poetry and photographs, compiled out of Polly Jean's trips to Kosovo, Afghanistan and Washington, DC in 2011-2014, and accompanied by her buddy Seamus Murphy's much earlier photos in the same locations, from 1999 to 2014. Black and white, sepia, bones, body parts, beggars in rags, sad eyes, broken backs, extended palms, give me a dollar, mister.

Published in 2015, it precedes Harvey's brilliant ninth album The Hope Six Demolition Project, based on the same trips and themes. Yet, without music and rhythm, without Polly's sharp, mesmerizing voice, it feels numb, out of pace, disjointed in a way. Expected more.

 

Advertisements

iPhonographique by Alexey Nikishin and Valeria Gai Germanika

Купил тут в Гараже прошитую и пронумерованную тонкую книжку, купил вообщем-то на волне моей довольно бездумной любви в творчеству Гай Германики. Экземпляр 14 из 100.

Надо сказать, белые стихи Германики – я бы даже сказал, белая проза – меня тронули только по касательной, а, может, просто настроение не на 100% совпало. Слишком просто для печатных слов – идеально было бы для сценария, чуть рвано, но от актеров, не с листа, думаю, звучало бы иначе.

В принципе, эта книга – крайне занимательный формат, вот так сопроводить фоторяд из instagram прыгающей и колющей белой прозой, рваной, нечеткой, сленговой.

Стихи и признания в любви в whatsapp, портреты влюблённых в instagram, слезы расставания по facetime, ну и игра в ассоциации (она правда называется “крокодил”?) по multi picture skype call.

О, дивный новый мир. #tag #moretag #moretag

http://www.alexeynikishin.ru/books/iphonographique

 


Золушка беременная Эдуарда Лимонова

В продолжение неожиданной вечерней дискуссии достал с полки и разом прочитал очередной купленный, но отложенный в дальний ящик сборник стихов Эдуарда Вениаминыча периода 2013-2015 гг.

Дедушка жжёт по-прежнем, спору нет. Резкий и неотесанный, грубый, порой неприятный, и в то же время интересный слог.

При всём моём желании в очередной раз выложить что-то жёстко скабрезное, на грани пошлости или даже скорее за её гранью (тема Фифи мигрирует из книги в книгу) – что там говорить, семидесятилетний с гаком Лимонов даст фору целой армии молодой шпаны, да и middle aged внутренним пенсионерам типа меня – все же лучшее стихотворение в книге, неожиданно, это.

Оно вполне, по моему вкусу, может послужить эпиграфом к (считаю) абсолютно превосходной Харьковской трилогии, которую (опять же считаю) вполне следуют добавить к школьной программе. А Эдичка? Да что там Эдичка

 

Так мы росли. Восточная Европа.
Кремль из подушек. Храм из одеял.
Никто не видел дальше микроскопа,
И телевизор не существовал…
На телевизор вскоре все молились,
По вечерам как в церковь в гости шли,
Причёсанные, важные, садились,
В подарок булок и конфет несли.
Мы западная Азия из глины —
Печальные и мрачные хунну,
И потому мы отдали грузину
Большую, неуютную страну.
И потому под взгляд его мордатый
И черные блестящие усы,
Шли мрачно азиатские солдаты
На Ваш Берлин, из лесополосы…

 


Nothin’ Ugly Fly by Marvin K. White

A short intermission in my reading of Jonathan Littel's Les Bienveillantes. I guess I needed a quick pause in constant killing and butchery. Just three short poems, no more – and back to communal graves in Ukraine.
 
I picked three in a particular short style that I like – doesn't mean all are like this though.
 
make my neck hurt
oooooooh baby
i love the soul food about you
neck bone
rib
rump
black eye
liver about you
but ohhhhhhh
those chicken legs

going for blood
we punk
we pump
we vein
we flow

get well soon
can't sleep
can't eat
stomach notting
skin botching
sweating hot and cold
can't remember the last time
i been in love like this
 
PS … and now, the ultimate bigotry test (dedicated to our country's recent laws). Marvin K. is a well-known gay activist – does that change his words for you? Well, who could've guessed.
 

Tenderness in Hell by Vytautas Pliura

Passing by my bookshelf, I noticed 4 different copies of Vytautas Pliura's only published book, Tenderness in Hell, including the original 2001 edition which I bought used for over $100 together with the author's letter to a prospective publisher, two copies of the 2009 re-edition (bought five, I think, when they got out – and gave some away already) – plus a 2003 brilliant Russian translation by Linor Goralik and Stanislav Lvovsky, a 500 copies only edition, also a rarity. In pre-kindle times, there was a reason to stock up on Pliura's books – they were hard, impossible to get.

Haven't opened them for 3 years at least – and a quick thought blinked through my mind – Vytautas is dead. Struck by the thought, I rushed to google it and indeed, March 30, 2011, a year and a half ago almost, one of my absolutely favorite poets, if not the favorite, dead.

So in much belated memoriam, here goes his poem that I love so much. Rest in peace, Vytautas.

 

Tenderness in Hell

When my father spoke in his sleep
Often he would speak in German
Frightening us kids

We didn't speak German in our home
We hardly ever spoke Lithuanian for that matter
We were American
We spoke English
I learned English from my mother

As a little boy I remember my father speaking in broken English
“Throw me down the stairs the towel!” he said to me
one morning after his shower
I laughed thinking it was funny

When he spoke in German in his sleep
We kids knew he was dreaming that he was in the
concentration camp again
My mother
Would talk to him in a soothing way like a turtle dove
Telling him that he was at home
In our big Victorian house on the edge of the town
cornfields coming up to our swing sets
That he was safe
That no one would hurt him
She would speak in broken Lithuanian to hide this from us kids
But we knew anyway

When I picked up the phone one day
when Daddy's car had broke down
He told me he was calling from the “YUM-KAH!” hotel
I had no idea what he meant
Later my mother figured out that he was at the YMCA

When Daddy spoke in German in his sleep
We kids sensed something terrible
Something dreadful
German was so harsh
Not like Lithuanian which was soft as rose petals

He would cry in his sleep

One of his jobs in the camp
Was to take dead babies from their mothers
He was in charge of sanitation
Dead babies could spread disease
He would speak in German
Pleading with the woman to give up her baby
Being a medical student from Heidelberg and a prisoner himself
That was his job

Often women would nurse their dead babies, holding them up
to their breast, to fool Daddy

I pieced this all together years later
After my uncle told me about the camps and how he would outwit
the guards at the prison dairy by spreading the soft butter on
his chest and smuggling it out under his shirt
That's why Daddy didn't starve in the camp

Daddy never spoke of his time in the camp
He never breathed a word
At least not when he was awake

Only
When he was dreaming



TECHNO Муха TECHNO Цокотуха Сергея Зхуса

Почему я читаю такой трэш? Нет ответа, видимо прет. Первая книжка Зхуса, найдена на полке, тираж 50 экземпляров. Последняя-то – в киндле бесплатно почти. Почему? Ну а почему нет?

Выбрал наименее трэш, ох.

Подайте эту, с тоненьким лицом.

И заверните в цедру красоты.

О да! Какие розовые туфли!

Вонзите их сюда же, в мавзолей.

Сиянье глаз постыдно вы забыли

К чудовищной покупке приложить.

 


Земля Юрия Арабова

Земля Арабова анонсирован как сборник стихотворений и даже содержит подзаголовок “Стихи” на корешке обложки. Воистину, стихи присутствуют, но ни одно – вот честно, ни одно – меня не впечатлило. Драматург Арабов и прозаик Арабов [жестко и беспощадно] бьют Арабова-поэта. Каждый удар – в цель.

Не могу сказать, что я читал Юрия Николаевича много, но что-то читал – сценарий Молоха читал черт знает когда в Исскустве Кино, тех же Флагеллантов лет эдак 5-6 назад – и не упомню точно. Память хранит названия, но стирает детали. Не память, а картотека какая-то.

Слава [подставьте подходящего бога], для разнообразия – а, может, и с иными целями – среди стихов затесался одинокий автобиографический рассказ Времена года образца 1998 г. Вот это – другое дело, рассказ про советское детство в 50-х, вот это мне по вкусу, это местами прям как У нас была великая эпоха, часть первая бессмертной трилогии неугомонного революционера. Хороший рассказ, одно слово.

Где-то неподалеку находилась легендарная Марьина Роща. Говорили, что банды оттуда захватывали целые трамваи и троллейбусы, давали водителю червонец, чтобы тот без остановки гнал на Сельскохозяйственную улицу, к нам, и где-то в районе стадиона “Искра”, что был рядом с нашим домом, происходили битвы Сельхоза с Рощей. Считается, что сейчас высокая преступность. С этим, конечно, не поспоришь. Однако народ нынче какой-то потрошеный, несвежий, неэнергичный. Толпа же пятидесятых отличалась от нашей не только тем, что была однообразно и серо одета, но прежде всего бурлением страстей, общей подвыпитостью и разудалой силой. Смех, компания, гитара или гармошка, гордость своим телом и желание тотчас же, всем миром разрешить назревшие проблемы… Я помню, как однажды у открытого кафе на ВДНХ в кустах закричала какая-то молодка. Мужская половина кафе, оставив свои твердые, как подметка, шашлыки, бросилась в кусты на помощь, а потом разочарованно возвратилась назад, потому что рукопашной не получилось, а влюбленная парочка из кустов со стыдом бежала… Очередь в рестораны, особенно удлинившаяся в шестидесятые. Коллективные походы на футбол. Пиво, раки. Газированная вода на улицах — две стеклянные колбы на белой тумбе, тяжелый баллон сжатого газа и дородная тетка в заляпанном белом фартуке. “Налейте, пожалуйста, побольше сиропа. И, ради Бога, вымойте получше стакан”. Дворники с бляхами, посыпающие зимние дорожки песком. И, конечно, драки, заварухи, пинки, пендели, затрещины, фингалы — в общем, рукоприкладство всевозможных мастей.

=======

Наступила осень с проливными дождями. Стекла барака туманились и потели. Приходилось много сидеть дома, и я занимался в основном оловянными солдатиками, планируя на полу будущие битвы, трудные штурмы и звонкие победы, в которых я должен был принять непосредственное участие. Вдруг дверь в нашу крошечную комнатку отворилась, и на пороге возник отец, весь седой и согбенный. Мама всплеснула руками, и губы ее затряслись. А Николай голосом, лишенным приятности, сообщил, что проигран в карты. Проигран вчистую, до нитки, до ногтей. Оттого и поседел за одну ночь. Теперь у него два пути — или ножичком по шее вжик-вжик, жмуриком на вешалке щуриться и навозом на свалке гнить, или отдать корешам долг. Но он выбирает первое, а именно вжик-вжик, потому что это достойный выход из создавшейся ситуации. Он пришел попрощаться со своими родственниками, как он выразился, и сейчас же выбрасывается из окна. Поцеловав нас, он взобрался на подоконник и защелкал шпингалетами оконных рам. Мы бросились к нему, начали стаскивать его на пол, голосить, будто нас проиграли в карты, а не его. В порыве страстей мы даже забыли, что живем на первом этаже. Ну, бросился бы папаня вниз, ну упал бы на мокрый куст, что из того? Промочил бы ноги и вымазался в грязи, не более. Но мы уже сами не соображали, что делали. Мама достала из тайника буфета несколько золотых червонцев царской чеканки, доставшихся ей в наследство, — все состояние, которым мы владели. Завернув их в носовой платок, подала отцу. Тот скупо поблагодарил и удалился, прихрамывая и сутулясь, как настоящий старик.

Через некоторое время он возвратился домой цветущим, черноволосым, а на щеках играл бледный румянец. “А седина?” — поинтересовалась мама. “Смыл, — признался отец, жуя картошку, — пепел от “Беломора” легко смывается. Очень нужны были деньги, понимаешь?” Здесь мама опустилась на старенький диван и громко заплакала. Отец с досады ударил кулаком по столу и погнул вилку.