Балабанов Марии Кувшиновой

Прекрасная короткая посмертная биография лучшего российского режиссёра – что удивительно, лучшего и в 1990-х, и в нулевых.

Конечно, как любая книга, вышедшая после смерти своего главного героя, она склонна придавать определенным событиям новые значения, а некоторые весьма очевидные факты и просчеты наполнять иным, позитивным смыслом – но это не делает её ни на грамм хуже.

Для меня Балабанов – гениальный певец 90х, своим первым Братом и Про уродов и людей (надо признать, что Замок был довольно скучен) приоткрывшим мне глаза на российское авторское кино, которое я к тому времени считал откровенно сдувшимся и не пережившим распад СССР. И да, я, черт возьми, не смотрел Счастливые дни, что, видимо, мне предстоит в ближайшее время исправить.

После конца девяностых, я считаю, у Балабанова началась череда ужасающего трэша – всенародно любимый Брат 2 и Война, какие бы новые смыслы сейчас не придавай им (а книга написана и после Болотной, и после Донбаса, в 2015 году) – это кино осталось в памяти как имперское, с позолоченным гербом, full of bigotry – я не уверен, что сейчас, даже после дифирамбов Кувшиновой, я захочу пересмотреть их.

После всей этой имперскости, народной любви и злого пафоса, я, признаюсь, тогда списал Балабанова в утиль. Продался и сдулся, да. Поэтому гениальные (в определённом смысле) Жмурки и по моему вкусу посредственный Мне не больно я посмотрел уже в самом конце нулевых. К тому же, фактор наличия в них сильно не любимого мной Михалкова не позволял мне даже думать о том, что это кино нужно или хотя бы можно смотреть.

Вышедший в 2007 году Груз 200 списал и простил всё, всё расставил на свои места. Я до сих пор считаю, что это безусловно лучшее кино постсоветской России – и оно, нет, совсем не про 1985 год – оно максимально точно передаёт настроение в 2007-м.

Поэтому булгаковский Морфий я уже ждал с нетерпением – и он, признаюсь, оправдал мои ожидания на 100% – и после него, покрытый новой (уже моей собственной) позолотой гения, Балабанов мог снимать что угодно.

Кочегар оставил меня равнодушным – видимо, я просто не люблю Дидюлю – а вот от Я тоже хочу повеяло вечностью – как гранитным памятником с выгравированной надписью от потомков, так и затхлым дыханием смерти. Мог ли Балабанов так тонко чувствовать свой надвигающийся конец, непонятно. Безвременно умерший в том году же году, что и Балабанов, мой товарищ СБ говорил, что это воистину лучшее кино.

В целом, назад от Балабанова обратно к книге – это прекрасная форточка за рамки кинокадра формата 4*3 или 9*16, краткий взгляд внутрь мира ушедшего художника. И хоть я всю жизнь читал Искусство кино, а не Сеанс, эта биография от питерского Сеанса, найденная мной случайно в книжной лавке нового Гаража – превосходная короткая книга. Не для всех, конечно – но для меня, точно.